Что-то про пиратов

Этот набросок я написал в 15-16 лет вместе с моей интернет-подругой Викторией, с которой у меня были очень близкие отношения. Когда мы перестали общаться, я написал прощальное стихотворение 
https://stihi.ru/2018/06/28/3308

Сейчас всё кажется наивным, но в том возрасте я переживал вещи намного сильнее, чем я переживаю их сейчас. Иногда мне даже кажется, что я стал более чёрствым и больше не могу прочувствовать горечь расстования так же сильно, как в подростковом возрасте. И стихотворения такие я тоже больше не пишу. 

Что-то про пиратов

Рядом с новыми гвардейскими кораблями наше судно “Штиль” казалось всего навсего продырявленной шлюпкой. Это очень старый пиратский трюк: если проплывающее мимо торговое судно возомнит себя сильнее пиратского корабля, торговцы попытаются схватить и представить пиратов правосудию. Тут-то и раскрывается мощный потенциал работы команды под руководством капитана, благодаря которому дряхлое судно превращается в убийцу караванов. Старый вид корабля всего лишь приманка, внутри, за фальшивыми трещинами, находятся мощные отполированные матросами пушки, готовые в щепки разорвать вражеский фрегат. К сожалению, в случае со Штилем это не был пиратский трюк. Штиль действительно был не более, чем продырявленной шлюпкой. 

Штиль всегда был последней надеждой для пиратов: когда ваш корабль ломается пополам и медленно опускается ко дну, только легкая шлюпка, такая как Штиль, способна спасти ваши грешные души, оставив еще ненадолго в бескрайнем море. Команда судна, сжав губы, со злостью сверкала взглядами на виновного в крушении капитана и вёдрами черпала воду из шлюпки, чтобы дотянуть до гавани Поста-Рито, где их ждала серьезная беседа с виновником. 

Над сгорбившимися на залитой палубе спинами команды возвышался густо увешанный тяжелыми сверкающими бляшками наград мундир. Он восседал на перевернутом бочонке, закинув лодыжку на колено другой ноги, покачивая носком начищенного ботфорта. Откуда-то из чащи густой русой бороды над мундиром раздраженный голос пробубнил:
— Я обещал доставить вас в Поста-Рито, а не Посейдоново царство!
— Вес Вашего мундира сейчас выполняет обратное, Магровски. Может, выменяете на него у Посейдона наши жизни, а сами возьмете в руки ведро, наконец?
— Перцовка, поднимите свою грязную голову и посмотрите с кем разговариваете! Здесь и сейчас ваш капитан — я!
— Теперь Вы — самопровозглашенный петух в этом курятнике. Хотите быть капитаном судна — возвращайтесь! Оно сейчас как раз под Вами, только нырните поглубже! Если бы Ваша Самоуверенность не заигрывали с пушками «Барыги», Вы бы до сих пор были капитаном на своем судне, а мы бы жрали ром! 
— Если бы мне не нужно было спасать это дырявое корыто, я бы тотчас повесил Вас на рее, использовав вместо узла ваш собственный грязный язык!
— Прекратите вы оба, — Юнгмейстер разогнул похрустывающую спину, слегка сморщившись, — мы кое-как заделали самые крупные дыры, но вода все равно просачивается. Этого хватит, чтобы добраться до берега, но нам все равно придется черпать.

Магровски неразборчиво гмыкнул, поднялся с бочонка и отступил подальше от согнутых спин на более возвышенное место перекошенной палубы, стараясь как можно меньше мочить свои ботфорты. Разложив подзорную трубу, он приставил ее к глазу, высматривая гипотетически приближающуюся, но пока невидимую невооруженному глазу сушу.

Перцовка с еще большим раздражением принялась зачерпывать воду, буквально швыряя ее за борт и обдавая все вокруг брызгами.
Юнгмейстер отвернулся к парням, которые все это время безропотно черпали, и негромко заговорил с ними, давая указания, на что они ответили короткими согласными кивками.

После изнуренной гребли и бесконечного черпания воды, команда прибыла в Поста-Рито и, кое-как перебирая ногами, ввалилась в известным им кабак с криками “Рома!”. Заведующий заведения Одноухий Шо — человек, знающий все про своих постоянных клиентов — сразу же (после третьего выкрика) бросился выкатывать бочонки с ромом. 

Когда команда пришла в себя и слегка охмелела, Перцовка наклонилась над Юнгмэйстером и шепнула ему на ухо: “Пора разобраться с этим…”. Она не успела договорись: Магровски, явно перебравший, сильно потянул ее за плечо и крикнул, спугнув всех присутствующих в баре: 
— Бунт? Замышляете заговор?! Как вы смеете идти против своего капитана?!
— Если бы мне вдруг захотелось идти против вас, я бы пинком скинула Ваше пьяное тело, блюющее на корме ночью!
— Да как ты смеешь так говорить про меня, чертовка?! Вспомни, кем ты была, когда просилась ко мне на корабль?!

Магровски впервые встретил Перцовку, когда она пыталась обчистить его карман на базаре. Ей было не больше пятнадцати лет, она была одета в грязные лоскуты ткани, покрывавшие большую часть ее тела. Когда Магровски схватил её за руку даже не повернув головы, Перцовка не испугалась: она удивилась. Впервые её постигла неудача, никто раньше не мог остаться с понравившимся ей кошелем.

Несомненно, что мимо такого таланта капитан бандитского экипажа пройти не мог. Так нищенка-воровка стала одним из наиболее матерых морских разбойников, принося жадному Магровски немалый доход своей безрассудной отчаянной храбростью, граничащей с самоубийственным безумием.

Каждый член команды Магровски имел свое прошлое, которое, впрочем, теперь никого всерьез не интересовало. Имена, возраст, занятия и профессии до грабежа — это все было чаще вымыслами самих же разбойников либо сплетнями и мифами. Так никто не знал настоящего имени Юнгмейстера, равно как и его возраста. Говорят, до банды Магровски он единственный подавал надежды стать уважаемым в обществе человеком, для чего был отдан родителями на обучение к почитаемому горожанами бывшему капитану, вышедшему на заслуженный отдых по старости лет, от которого юноша, будучи весьма скрытным бунтарем-мечтателем, сбежал, едва успев обучиться первым азам судоходства. Однако в тот день море было в плохом расположении духа, и парнишка застрял в нескольких сотнях миль от берега, безвольно болтаясь в море, медленно замерзая и посему теряя рассудок. В чувство его привели отцовские розги, они же определили его дальнейшую судьбу — на следующее утро у пришвартованного Штиля Магровски обнаружил спящего мальчишку, который, проснувшись от грубого толчка сапога, казалось, нисколько не испугался или удивился, а даже обрадовался, хоть и довольно молчаливо и своеобразно, сверкнув глазами. Менее, чем за год, без Юнгмейстера на борту Магровски не мог выйти в открытое море без риска пойти ко дну, настолько зависим стал экипаж от рук и технической смекалки угрюмого паренька. И зависимость эта возникла неслучайно, о чем знал лишь сам Юнгмейстер, калеча и исцеляя корабль когда ему было угодно, доказывая тем самым почти ежедневно и ежечасно свою необходимость. Быть раскрытым он не боялся, ведь за короткое время уяснил, что остальные члены команды чаще бывают слишком пьяны, обеспокоены разделением «по справедливости» награбленного, а потому заносчивы и ленивы, включая, прежде всего, и самого капитана Магровски, чтобы проверять исправность судна, послушно несущего их на очередной грабеж.

Помощники (а значит и соперники) Юнгмейстеру были вовсе не нужны, ведь он не оставлял своей детской мечты о самостоятельных морских походах на собственном корабле, а поэтому без устали над чем-то трудился наедине, угрюм и неразговорчив.

Невзирая на его стремление к уединению, особенно во время работы, Перцовка то и дело нарушала покой Юнгмейстера, вертясь около него, путаясь под ногами и без устали расспрашивая о каждом инструменте и детали, зачем то и это. Воровка и механик были примерно одного возраста, хотя никто не мог определить точно, однако дружбы между ними, в силу волчьих законов жизни пиратского экипажа, возникнуть не могло. Каждый преследовал свои цели, каждый был эгоистичен, скрытен и угрюм, норовя обвести вокруг пальца другого на пути к этим целям.

Единственным, что объединяло команду, была ненависть к Магровски. Он дал каждому из нищих, воров, убийц и бродяг работу и кров, но каждый из этих навсегда потерянных для общества людей воспринимал его как рабовладельца, ведь Магровски при разделе награбленного всегда получал гораздо больше других, независимо от своего участия в схватке. Да и во время отдыха капитан не жаловал своих подчиненных, иногда наказывая их не только за малейшие проявления непослушания или дерзости, но и просто ради развлечения, что еще больше озлобляло и без того преисполненных ненавистью к миру отбросов.

Одно из таких развлечений Магровски однажды едва не стоило Перцовке жизни, а Юнгмейстеру навсегда оставило шрамы на груди, которые были заметны из-за выреза рубахи. В очередной пьяной перепалке с воровкой капитан схватил ее за волосы и окунул с края кормы в воду, намереваясь, видимо, остудить ее пыл, а когда девушка резко перестала взбивать воду руками и ослабила напряженные мышцы шеи, Магровски свалил удар бочонка, который, однако, не оглушил его. Тогда разъяренный капитан, неожиданно резко для пьяного, поднялся на ноги и, ухватив закрепленный возле борта факел, размахнулся им так, что полетели искры. На Юнгмейстре вспыхнула рубаха и он сиганул за борт, чтобы потушить ее. Перцовка уже сидела на корме, дрожа и откашливаясь, именно тогда созрело ее твердое намерение избавиться от капитана-деспота раз и навсегда.

Написано вместе с Викторией П.

Игра

«Это очень своеобразная игра, — неохотно начал дворецкий, — гости клуба собираются в небольшой комнате, усаживаются поудобнее вокруг небольшой сцены, где стоит лишь стул со сломанной спинкой.

На этот стул может сесть любой желающий, но после этого ему нужно сказать нечто… оригинальное. Мне, право, сложно описать, что именно должен говорить сидящий, но я могу привести парочку примеров.

Я следил за этой игрой с самого начала, когда слушатели ещё не были так искушены и восхищались самыми банальными вещами. Всё это началось, когда ныне покойный основатель клуба однажды сел на стул и громко произнёс:

— Я — говорю!

Гости уже тогда сочли это не слишком остроумным, но тут на стул вскочил молодой офицер и громко отчеканил: 

— Я начал говорить. Я продолжаю говорить. Я закончил говорить.

В те времена это понравилось публике. Офицер сразу приобрёл популярность среди гостей, а эта игра стала некоторой изюминкой нашего клуба. Сейчас гостям докучают банальности. Однажды даже выгнали из клуба уважаемого адвоката за его тривиальное „В этой фразе двадцать восемь букв.“

Успех в этой игре может дать вам некую популярность среди гостей. Как вы знаете, члены клуба имеют огромное влияние и большие связи. Но помните, что сказанная глупость может сильно помешать вашей карьере.

Впрочем, что это я разболтался? Пройдёмте, игра вот-вот начнется!»

Дворецкий повёл бродягу сквозь роскошные лабиринты клуба «Золотые Львы». Сами «львы» часто шутили: «Это мы-то львы? Мы и по лестнице не можем подняться без помощи. И мы — Львы?» Но каждый из них гордился тем, что стал членом этого общества. Самые богатые, влиятельные люди при помощи власти и денег страстно желали вступить в клуб, но этого было недостаточно.

Дворецкий открыл дверь, и гость вошёл внутрь. Всё резко изменилось: в коридоре десятки канделябров освещали картины и различные статуэтки древнегреческих богинь, а внутри комнаты царил полумрак. Голые стены, дощатый пол и три свечки возле пресловутого стула со сломанной спинкой.

Вокруг стула сидели игроки: влиятельные личности в делах политики, армии и закона ждали в небольшой комнатке начала. Некоторые явно изнывали от нетерпения.

Дворецкий проводил бродягу до свободного кресла и встал рядом. Вопреки ожиданиям, игру никто не открывал, никто не говорил пафосной речи о посетителях клуба, забрасывая их лестными комплиментами. Как только кукушка вылетела из старых часов, хорошо одетый старик подошёл к стулу, поклонился всем окружающим и сел на стул.

— Я не могу сказать вам, что вы…

После чего он встал, поклонился повторно и сел на своё место. Слушатели скромно аплодировали: что-то похожее уже было, но сидящий сделал правильную игру интонацией, и фраза понравилась слушателям.

Дальше была дама почтенного возраста в огромной шляпе. Перед тем, как начать, она подозвала дворецкого, чтобы тот подержал её шляпу, как будто боялась упустить реакцию окружающих. Она села на стул:

— Впрочем, я передумала говорить, но вы-то мне не поверите.

Последовало недолгое молчание, и гости уверенно захлопали в ладоши. Игрокам нравится, когда они не сразу понимают то, что хотел сказать сидящий.

Как только дама поклонилась и села на своё место, бродяга нагло выпрыгнул на сцену. Он по-театральному поклонился до самого пола, но было видно, что он высмеивает их показное уважение. Он сел на стул.

— Хлопайте.

Все замолкли. Посетители клуба переглядывались в надежде найти в лице соседа нужную реакцию. Птица за окном клюнула стекло, и каменные изваяния ожили. Слушатели и игроки громко зааплодировали, некоторые свистели, дамы бурно отбивали себе запястья. И все ждали: что он сделает сейчас?

Бродяга встал, поклонился и… снова сел на стул.

— Хлопайте ещё.

Из архива: https://stihi.ru/avtor/naprienko

Метасмысл в названии

Смысл человеческой жизни состоит во сне, а периоды пробуждения — лишь нежелательные отвлечения от истинного человеческого предназначения.

Конечно, эта мысль не нова (и не моя). Но я и не претендую на новизну, ведь, как известно, «нет такой чуши, которую бы не сказал какой-нибудь философ». Ох, если бы я мог запомнить авторов этих цитат, я бы казался куда умнее. Открываем гугл, ага — Арсений Вологодский. За что его вообще можно помнить кроме этой цитаты? На википедии о нём какая-то ерунда.

— Уж позначительнее твоей! — саркастично заметил внутренний голос.

А это что такое? Внутренний диалог с саркастичными комментариями? Это совсем банально. Нет, так писать не надо.

— Ну, я всё равно никуда не денусь — резонно напомнил тот же.

Just ignore it. Вот — что такое преемственность! Написал русский блогер (блогер ли? (я и его имени не знаю! (а хотел написать, что забыл — но ведь и не знал! (а теперь ещё и смайлики вылезут:)))) текст про семь красных линий, его перевели на английский, а потом экранизировали, и фразу «Just ignore it» в ответ на ограничения геометрии я использую в своём (как бы это назвать?) тексте. Откровенно говоря, я уже засомневался, что это называется «преемственность», но вообще — я отвлёкся! Ведь я пишу о том, что жизнь человека…

Здесь я отвлекаюсь по плану, потому что пишу-то я вовсе не о смысле человеческой жизни, которая во сне и так далее, а как бы высмеиваю процесс написания (язык не поворачивается назвать произведением) произведения (повернулся-таки).

Неужели кто-то и правда помнит все эти имена? Вологодский или Березин (автор «красных линий» — как бы небрежный комментарий читателю), да и определение преемственности я на всякий случай посмотрел (ну, а вдруг?) Неприятно, конечно, показаться необразованным… Вот я недоволен последним предложением, но оставил его. Это подводит меня к теме (как бы рассуждая…) законченности произведений.

Произведения (язык уже легко поворачивается), они ведь закончены и представлены зрителю «как есть» (подходит ли сюда этот юридический термин  — я не знаю, и решил даже не смотреть), а я, как могло бы показаться, пишу произведение незаконченное, будто специально набрасываю свои мысли во время написания текста. Но ведь это совершенно не так: читатель, например, никогда не узнает, что автора цитаты о философах я не нашёл с первого раза, и написал сначала случайное имя — Арсений Вологодский. Думал, что позже найду: наверняка, это какой-нибудь небольшой философишко (нарочито (нарочно) небрежно), про которого есть статья на википедии, и продолжил писать дальше. Но только теперь я решил оставить Арсения Вологодского «как есть» (читатель ждет уж комментария; на, вот возьми его скорей!), и выходит, будто бы, что всё-таки произведение представляется в процессе, а не в отредактированным, как я сам сначала думал, виде.

И наверняка в искусстве давно такое практикуют: смешивают законченное произведение искусства с его процессом, показывая путь, который прошло произведение прежде, чем предстать перед зрителем. Однако если я скажу, что нарочно не редактировал текст перед публикацией, мол, чтобы было естественнее, это будет словно попыткой оправдаться: «Да, я понимаю, что плохо написано, но хотел добиться естественности. А так, вроде как, естественный текст — это часть природы… » (и дальше меня бы понесло). Наверняка люди уже давно писали нечто похожее, и в этом тексте не будет никакой новинки, но, признаю, что я всё-таки хотел бы, чтобы это было новинкой, и чтобы люди не писали ничего похожего до меня. Дорогой читатель, naprienko@stanford.edu — пиши о том, что я далеко не первый. Да не будет невежество моё служить моей гордыней (неплохо вышло).

— Ты обо мне забыл. — внутренний голос напомнил о себе.

Да! Я перечитывал то, что написал, и увидел строчку про внутренний голос, и он воспользовался возможностью о себе напомнить. Здесь я пишу о том, что голосом я, вроде как, и не управляю, и что он комментирует сам по себе, что, конечно же

— Правда! — перебил меня тот же.

Может и правда, но я решаю, что

— «оставить, а что — нет».

(стараясь отвлечься) Надо вернуться к обсуждению законченности искусства и как-нибудь естественно вставить что-нибудь про мета-уровни, обсуждение обсуждений и всего Хофштадтера (догадливый читатель уже догадался, что я не в состоянии написать фамилию правильно по памяти, поэтому она написана неправильно (догадливый читатель уже догадался, что я написал текст в скобках до того, как проверил написание фамилии, и с удивлением обнаружил, что я угадал с фамилией)). К счастью, комментарий о том, что нужно добавить обсуждение мета естественно привёл меня к обсуждению мета, так как текст в скобках говорит сам о себе, и вложенные скобки весьма походят на всё то, что обсуждал Хофштадтер (пишу по образцу выше) в своих книгах. Хотя я пишу «в своих книгах», прочитал-то я только одну, и то половину! Но читатель меня простит.

Я нарочно избегаю подсчёта мета-уровней, которые естественно получаются во время комментирования комментирований и отсылок

— Помнишь белого медведя Толстого? — голос не унимался.

…потому что (сквозь зубы) не хочу вдаваться в незначительные подробности. Вообще, я стал думать о том, как бы закончить этот текст, и он закончился сам.